Знать и помнить [Диалог историка с читателем] - Александр Михайлович Самсонов

времени храню копию письма на имя И. В. Сталина, где просил пересмотра закона о пенсиях для инвалидов войны. От «гениального вождя» я ничего не добился, а вот от культа в 1951 году пострадал крепко. Бывшие фронтовики были недовольны и тем, что отменили — якобы по их просьбе — льготы для орденоносцев. Конечно, не все плохо было при Сталине, но то, что из-за его недальновидности погибло 20 миллионов людей, репрессированы сотни тысяч, в том числе действительно гениальные полководцы, а также работники культуры, искусства и ученые, — этого никто не забыл. После его смерти мне пришлось встречаться со многими бывшими сотрудниками органов госбезопасности. До чего же это были тупые и ограниченные люди… И как же «гений» не видел, кто его окружает? В госпитале я лежал в одной палате с бывшим замнаркома НКВД, который рассказал мне то, что лишь при Н. С. Хрущеве стало известно миллионам людей.

Н. С. Хрущев много сделал для развития демократии, и все его выступления и решения были проникнуты заботой о простых людях. За это ему большое спасибо.

8 июня 1987 г.

Г. Г. Чернов, ведущий инженер по радиоэлектронике, 57 лет, г. Ростов-на-Дону. Где ты, Сталин?!

Среди моих родственников много было работников НКВД, честнейших людей, святых по отношению к своей Родине, и состояние дел в органах я знал еще при жизни Сталина. Газеты были заполнены отчетами о судах над вредителями, помещались подробные стенограммы судебных заседаний с речами судей, адвокатов, подзащитных, прокуроров, свидетелей и т. д. Выходили отдельные книги с подробными описаниями процессов над Зиновьевым, Рыковым, Бухариным. Моя мама работала в библиотеке и по моей просьбе приносила их домой. Мне очень нравились яркие речи прокурора А. Я. Вышинского на этих выдающихся процессах. Только о вредительской деятельности в армии по соображениям госбезопасности сообщалось очень мало. Книги о политических и уголовных процессах издавались и после войны. Но после XX съезда они куда-то исчезли.

После смерти Сталина преднамеренный развал контрольно-репрессивного аппарата привел к коррупции и безбоязненному грабежу общественной собственности партийно-государственной верхушкой (русской и национальной).

Где Ты, Сталин?!

Сталинская «надстройка» была преднамеренно разрушена, а без «надстройки» ОБХСС куплен весь!.. Покритиковал начальство (сдуру поверив в перестройку) — остался без премии или положенной тебе доплаты, «забыли» тебя включить в соответствующий приказ. Написал заявление — оно попало в руки к самому «обвиняемому» для принятия соответствующих мер к заявителю. Ты работаешь — и в это время работают все бытовые учреждения, ты кончил работать — и они кончили работать. Нужно тебе — уходи с работы за свой счет, и некому пожаловаться.

Можно только восхищаться сталинской гениальной прозорливостью: по мере продвижения к социализму классовая борьба обостряется. История подтвердила сталинское предвидение…

Сейчас нам жить тяжело и материально, и главным образом морально. Нет у нас теперь Великой Идеи, отобрал ее Хрущев.

Вы упоминаете кинофильм «Покаяние» — а при чем здесь Сталин? Там рассматривается случай с работником МВД национальной республики. Недавно мы узнали, что у некоторых современных раисов имелись даже собственные тюрьмы…

12 июня 1987 г.

Дм. Стахов, младший научный сотрудник ИСИ АН СССР, 33 года, г. Москва. Рассказ мамы

Я родился после смерти Сталина. Мое отношение к нему раз и навсегда определено тем, что мой дед, рабочий-политкаторжанин Станислав Андреевич Таукин, приговоренный в 1907 году к пожизненному заключению в Шлиссельбурге и освобожденный революцией, был безвинно осужден в 1938 году и погиб в лагере. Я попросил свою маму Викторию Станиславовну рассказать о том, как однажды в жизни она видела Сталина, и с ее слов записал следующий рассказ:

«Над нашей школой шефствовал Наркомат обороны, и в ней под руководством главного капельмейстера РККА был создан шумовой оркестр — забытое ныне, милое детище начала 30-х. Жизни оркестру было отведено немного: он только должен был вместе со школьным хором выступить на вечере в Большом театре в честь Дня Красной Армии. Разучивались три песни: „С неба полуденного жара — не подступи! Конница Буденного раскинулась в степи…“ — эта была основная, на ней делался главный акцент. Потом — „Шел под красным знаменем командир полка. Голова обвязана, кровь на рукаве…“ и, наконец, „Распрягайте, хлопцы, коней…“ — эта в качестве лирического десерта.

Я играла на мерлитоне. Этим звучным именем называлась деревянная трубка с мундштуком и прорезью, заклеенной папиросной бумагой. При дутье в мундштук получался тот же звук, который можно извлечь из обыкновенной расчески, обернутой той же папиросной бумагой. У главного капельмейстера дергалась нога — последствия контузии на гражданской. Он ставил ногу на футляр от баяна, ободряюще улыбался и, придерживая левой рукой ходившее ходуном колено, дирижировал правой. Репетировали каждый день допоздна, все нервничали. 23 февраля и хор, и оркестр освободили от занятий. И с утра — белый верх, черный низ — мы прели в спортзале, где повторяли небогатый наш репертуар бессчетное количество раз. Ближе к вечеру нас отправили домой переодеться и пообедать. Второй белой кофточки у меня не было, я вернулась в розовой.

Февраль тридцать четвертого запомнился мне морозным, снежным, безветренным. У школы меж высоких сугробов стояли автобусы — длинные, заграничные, красивые — желтый верх, красный низ. То, что я выделяюсь своей розовой кофточкой, выяснилось лишь в артистических уборных Большого. Капельмейстер куда-то умчался и вернулся с белой кофтой. Она была мне велика, ее подкололи булавками, и меня с моим мерлитоном задвинули в задний ряд. Нас построили на сцене. За занавесом чувствовался огромный бурлящий зал. А когда занавес разошелся, то первое, что я увидела, — Сталин, Ворошилов и Буденный сидят в самой близкой к сцене ложе, казалось, на расстоянии вытянутой руки. Не помню, как мы играли, дудела ли я в мерлитон или только раздувала щеки. Вместо капельмейстера дирижировала Нюрочка, дочка школьной уборщицы. У нее были русые куделечки и румянец как кумач. Сталин сидел бесстрастным бронзовым божком, Ворошилов улыбался, вертел головой и, кажется, шмыгал носом, Буденный крутил ус. Нам много хлопали. Из этой ложи сдержанно, из соседней прямо-таки неистово: там сидели Орджоникидзе и Киров, и Орджоникидзе, аплодируя, далеко перегибался через бархатный барьерчик.

После концерта в артистических уборных нас ждало шикарное по тем временам угощение: ситро, бутерброды с вареной колбасой и сыром, пирожное. У школы меня встречал отец. Мы прошли по Антипьевскому, перешли Волхонку, прошли по Ленивке и вошли в наш двор со стороны реки. Дома первым делом мама спросила: „Какой он, Сталин?“ И я ответила: „Да ну, какой-то рыжий дядька…“ В прихожую вышел гостивший у нас Загейм, друг отца еще по Шлиссельбургу. „Говоришь —